Ksenia

Заснуть

Mon, 09 Jul 2007 09:16:49 GMT

Темнота только кажется темнотой, свет обманывает глупой ясностью.
Клубы дыма на небе, свинцовая паутина, сотканная неповоротливыми пауками.
Закрытые глаза больше не открыть, темнота обволакивает изнутри, греет, лапами мощными держит, не вырваться. Немного подождать и темнота превратится в свет, внутренний, теплый, зовущий. Шепот листьев, треск веток, шум снаружи сменяется внутренней тишиной. Не хочется спать. Светло.
Уйти навсегда, там где никого нет, там где нет меня, захватить с собой себя и узелок с воспоминаниями, мыслями, чувствами, запахами. Пропасть, раствориться, исчезнуть. Перестать существовать, только иногда заглядывать в мешочек, по одной тащить мысль, смешивать ее с запахом, добавлять воспоминание. Ощутить, почувствовать, потрогать. Мокрый след на щеке, сухая ладонь, шершавые пальцы. Заснуть и не проснуться.

Бессмысленнное

Tue, 03 Jul 2007 07:15:00 GMT

Ожидание дождя, дождь, избавление от ожидания, смывается каплями, стирается водой, смазанные мысли, стекают по лицу.
Туч рваных клочья, комья мыслей, обрывающихся под живой струей, ничего не должно остаться, все начинать сначала, передумывать снова, клизма, доверху наполненная мыслями ненужными, разрывается под их натиском, вырывается дождем свежим, смелым, отважным. Конец мыслям. Снова наполняешь сосуд, снова ждешь его разрыва. И так без конца. Лохматый ветер расчищает пространство, подгоняя ожидание. Тихо, только слышно, как мысли-пленники булькают.

Прозрачное

Mon, 25 Jun 2007 08:05:14 GMT

Бусы на веревочке, проведи по их шершавой поверхности, похожей на засохший грубоватый песок. Следы на мокром песке против ожиданий кажутся выпуклыми..... Волна слизывает образовавшиеся тапочки на песке, следы появляются еще и еще, вода играет в салки с песком...
Отлив-прилив, прилив-отлив мерно делят пространство времени.
Тихо, не слышно ничего кроме чавкающих объятий ног с мокрым песком. Песок из халвы или халва из песка, мягкая, хрустящая, рассыпчатая, убаюкивающая, так и хочется попробовать на язык, ощутить медовый привкус, забыться сладким сном. Халва, пахнущая специями, целый букет запахов из кружевного океана, липкого ила, колючих пальм, клейких водорослей, перламутровых раковин, песочных крабов, прозрачного воздуха, бирюзового неба и яичного солнца
Ложишься, песок щекочется, играет с тобой в прятки, ветер чуть колышет ветки над головой, под мерное их сопение, ты засыпаешь.....

Времена года

Tue, 07 Nov 2006 13:18:43 GMT

Давай возьмемся за руки и побежим. Вниз по горе. Или будем долго взбираться по шершавым камням. Или вместе войдем в холодную воду. Что-нибудь, что легче сделать вдвоем. Послушай мое дыхание, ляг мне на грудь и тогда услышишь. Вот так. А можно гулять в лесу, хлюпающим осенними дождями, прохладном и неприветливом. Но вместе не будет страшно и холодно. Мы всегда будем держаться за руки, хорошо?
Свет прозрачный и белый, но не молочный, нельзя им напиться, режет глаза, ковшом вливает в тебя непроницаемость пустоты. Наполняешься ей и идешь, боишься оступиться и вылить все на землю. Низко-низко стелется свет, задевает за дома, теребит волосы. Размахиваешь руками, пытаешься отодвинуть бесцветную, плотную ширму, но тщетно.
Небо из хлопка, ослепляющее неприступной белизной. Уплотненные катышки вместо облаков, невесомая кашица вместо солнца.
Или так – небо - непромокаемый серый брезент, словно плохо начищенный свинцовый щит, сияет тусклостью.
Серая нечеткая простыня с острыми наконечниками деревьев. Колется, рвется и плачет снегом.
Пестрое и щекотное, небо цвета корицы и клубничных зернышек. Четко различаешь контуры смеющегося солнца, выдавливающего на небе свои очертания.
Свет рассеянный и пугливый. Только показался, как норовит побыстрее скрыться от распускающейся жизни.
Мы всегда будем держаться за руки.

После сна

Fri, 22 Sep 2006 13:22:57 GMT

Его пальцы оставляли нежные вмятины на тонких лепестках ее тела. Особенно на лице.
Кожа послушно принимала его прикосновения, становилась мягкой и струистой.
Песок волос на яблоках травы, одуванчиковые лучи на сапфирах неба.
За время пока глаза оставались закрытыми, мир стал апельсиновым, медным, медово-тягучим. Медленно, неторопливо поднимаешь глаза. Первые минуты после пробуждения, хочется их поскорее закрыть. Там, под защитой теплого сна, было не страшно жить. Догоняющие тебя обрывки сна еще свисают с кончиков ресниц. Трешь глаза, пытаясь вспомнить его содержание. Чуть осторожно не надавливая, боишься спугнуть, исчезающие образы. Или наоборот, напряженно нажимаешь на чуть припухшие веки, пытаясь выставить на свет последние картинки сказочной реальности, зная, что только так успокоишься. Смахнуть лоскутики грез. Ты почти видишь, как они стираются под твоими пальцами. И не удержать. И не успеть прочитать сообщение. Ты слишком торопишься, а они слишком хрупкие.
И не узнаешь себя в обновленном после сна мире. Хочется руками отодвинуть ширму, створки которой сотканы из лучей, ароматов и звуков. На часах 4-5 часов пополудни, лучшее время для медового ощущения. Кажется, будто пролил на себя сладкий сок или измазался в варенье. Вязкое клеящееся ощущение. Жара. Мухи. Тихо. Звонко.

Сойти с ума

Tue, 18 Apr 2006 11:55:19 GMT

Сегодня опять не получилось сойти с ума. Не знаю почему. Я устал. Больше не принадлежу себе. Я все отдал. Всем. Ветру, солнцу, небу, но не себе. Но не ей. Я с каждым днем все больше убеждаюсь, что это скоро случится. Думаю постоянно о ней. Я потерял ее. Я потерял себя.

Я не знаю ее, не знаю, кто она, где живет, как и откуда появилась. Я не ведаю ее имени, я почти не разговаривал с ней. Да и видел-то я ее всего несколько раз. Сейчас я понимаю, что всякий раз она появлялась в моей жизни неслучайно. Именно тогда, когда мне были необходимы чей-то обнимающий взгляд, чья-то убаюкивающая улыбка. В ней этого было предостаточно. Порой даже слишком. До обморочного состояния, до изнеможения, до покалывания в кончиках пальцев. Было немного тошно и хотелось пить.

Происходило это во сне или наяву? Было слишком светло и слишком физиологично, чтобы считать это сном. С другой стороны она была такой дымчатой и невесомой, что я легко мог бы принять все произошедшее за видение.

Она напоминала старую книгу, сразу чем-то не приглянувшуюся хозяевам, и оттого запрятанную в самое отдаленное место в доме. Последние несколько лет и вовсе где-то на чердаке пролежала, ожидая освобождения от рук любопытного юноши, втайне мечтающего о славе великих путешественников или романтической барышни, в каждом предмете видевшей тайну и знаки. Не знаю, что было тому причиной, может слишком скромная обложка, или чересчур мелкий шрифт, или специфический запах страниц. Не каждому хотелось прикасаться к потрепанным листам, напоминающим осенние жухлые листья, высушенные под августовским солнцем. Проводить по пузырчатой, жесткой странице, ощущать зернистость наждачной бумаги, неприветливо принимающей и царапающей твои пальцы. Книга отнюдь не готова была раскрыться перед тобой, а напротив, распрямлялась неохотно, до последнего сохраняя сомкнутыми страницы. Палец тщетно пытался перевернуть старческие листы, никак не желающие поддаваться напору чужих рук. Тогда смачиваешь слюной округлые краешки страниц или взрезаешь ножом, и вот еще одна страница взломлена, вскрыта, истерзана и предана. Но оттого содержание книги понятнее не становится, и ты с досадой отталкиваешь от себя былой объект вожделения.

Отдельные листы были повреждены, одно неосторожное движение и суховатые страницы рвались, рассыпались, исчезали. Не забыть страниц, оставляющих на подушечках пальцев суховатый привкус покинутости и одиночества. Твои руки навсегда сохранят въевшуюся жесткую пыль каждой страницы, кожной сыпью напоминающей о себе. Каждый день. Будешь помнить непонятую книгу, провалявшуюся где-то на последней полке библиотеки. Среди пыли бесполезных и давно потерявших свой первозданный вид вещей.

Она мечтала невпопад, жила не вовремя, приходила некстати, уходила заранее, думала неуместно. Выплескивала как ненужные помои, свою нежность, зачерпывая щедро из сердца, из души. Выливала с утра на не успевших еще проснуться прохожих, вечером на случайных любовников, ночью питала ей сны. Она купалась в ней, и сходила с ума от бесполезного ей чувства. Не умея ей распорядиться, она вышвыривала нежность, разрывая себя на части. Берите, пейте, упивайтесь, она мне не нужна. Опорожните тару и выбросите.
Освободите меня от не принадлежащей мне ноши. Избавьте меня от боли, ни на минуту не покидающей меня. Мне она не нужна. Мне она бесполезна. Я умерла.

Заглядывала в глаза прохожим, пытаясь найти себя…
Но каждый раз убеждалась, что ее нет, в чужих глазах не было ее. Где же следы моей жизни? Почему не могу найти себя? Я потерялась, почему-то испортилась, не смогла прижиться, понравиться, подойти.

Захлебывалась нежностью, упивалась собственным несчастьем. Не понимала, что она делает. Просто отдавалась солнцу, катаясь на солнечных качелях, свитых из ярких лучей. В ее глазах не было спокойствия, не было утоления. Не успела умереть вместе с былой любовью. Не узнавала себя. Но однажды, случайно увидев ее, мне показалось, что заглянув в мои глаза, она на миг узнала себя.

Мы встречались с ней всего несколько раз. Все происходило как в бреду. Она стремилась насытиться мной, поскорее захватить воспоминания о проведенных минутах со мной в свою другую жизнь. Быстро, учащенно билось ее сердце, словно торопилось пережить настоящее. Я в свою очередь упивался ее лаской, как пьют крепкий коньяк, пьянея и наслаждаясь. Не торопясь, не прерываясь ни на что другое, мои руки изучали ее, привыкая к новым шероховатостям и причудливым контурам, мои ноздри вдыхали ее аромат, как вдыхают аромат коньяка, растекающегося по внутренним стенкам пузатого бокала. Но я не мог ничего ей предложить и конечно я несомненно льщу себе, думая что именно в моих глазах она смогла увидеть свое отражение. Она с детства знала вкус улиц, умела распознавать людей по их походке, не верила никому и всюду пыталась найти себя.
Вскоре я понял, что именно я ничего не значу без ее глаз.

Солнце плещется в небе, как яичница глазунья. Небо безнадежно белесого цвета. А я люблю больше, когда желток солнечный спрессован и поджарен со всех сторон. И небо больше мне нравится в голубом цвете. Спекшееся солнце и бельмо неба.
Мне кажется я понял смысл книги. Старой, с полустертыми страницами, пахнувшими крепким коньяком. Я понял слишком поздно. И сегодня опять не получится сойти с ума.

Сочно

Sat, 15 Apr 2006 13:57:52 GMT

Если кофе, то черный. Если море, то шторм. Если чай, то цвета коричневого янтаря. Если поле, то маки.

Насытиться до тошноты всей сочностью красок. Краски переливаются в тебе, не перемешиваясь, как масляная жидкость в сосуде. Настаиваются, превращаясь в пыль, исходящую из тебя и ложащуюся на людей. Искать предельность и нестираемость цветов. Еще немного и все сбудется. Надо только подойти к краю поближе. Вот так. Чуть-чуть совсем осталось. Вздохи распределены на два шага. Потом все оборвется. Я уже не буду успевать дышать. Но там это не понадобится. Не терплю смешанных красок. Ненавижу полутона. Полумесяц отвергает луну. Полубог отрицает божественность. Половина превращает целое в ничто. Стирает границы, рвет на частицы, заменяя полуправдой полужизнь. Что остается позади? Рваные, цвета апрельского неумытого неба, тряпки, обмотанные вокруг незаконченной жизни. Моей. Нельзя вырвать последний лист из книги и прочитать чем же все закончилось. Последнего листа нет. Он появится лишь в самом конце, написанный последним вздохом и выверенный последним шагом. Что ждет впереди? Небо, резцом неизвестного скульптора превращенное в гранитную плиту с высеченными серебряными вкраплениями. Ночь, твои мысли сливаются со смоляными красками, окрашиваются в чернильный цвет вечного отрицания дня. Больше никогда не станет светло. Кофе должен быть черный.

Солнечное

Tue, 04 Apr 2006 12:53:17 GMT

Всего несколько слов или дребезжание ветра или солнечные лучи, скатившиеся в карман. Отчего-то стало щекотно в глазах. Ты не можешь широко открыть глаза, чтобы не обидеть солнце. Оставь его и уходи. До следующего раза.

Встречались на мгновения, чтобы расстаться снова. Они не прятались за ширмой ненужных слов и объяснений. Движения были изучены, но не освоены, знакомы, но не навязчивы.
Кончиком языка слизывать горячую пенку с кофе, молочными перьями свисающую с чашки. Снизу вверх, быстрым движением, боясь обжечься. На губах потом остается тоненькая, будто мелом обведенная полоска, щекочущая прохладой. Указательным пальцем проводишь по нижней губе и стираешь еле заметную белую пыль. Или медленно, захватывая губами побольше кусок белого воздуха, растворяющегося под твоим горячим дыханием. Одно мимолетное желание сменяется другим. Не умея утолить жажду, когда перья таят во рту, ощущаешь своеобразный горько-сладкий привкус, заставляющий сразу же прикоснуться еще сохранившими воспоминание о жарком молочном пухе губами к рыхловатым выпуклостям мороженого.

Долго держишь губы плотно прижатыми к мороженому, так что начинает покалывать в висках. Приоткрываешь чуть онемевшие губы и начинаешь слизывать уже успевшее подтаять сверху лакомство. Нанизываешь на язык сахарную бахрому, ленту за лентой, которая неминуемо исчезает, оставляя после себя легкость наслаждения. Не забываешь и зубами захватить податливую смесь, и быстро проглатываешь, не дав ей возможность уколоть тебя морозными иголками. Когда от мороженого остается только тоненькая, будто мелом нарисованная полоска на дне, понимаешь, что и теперь жажда не утолена.

Клубок тел, комки волос, сплетение тел, перекрещивание рук. Плечи, руки, голые тела, несимметрично скрещенные, не по своей воле и не по своему желанию. Каждый раз как будто впервые встретившиеся, они постепенно привыкали друг к другу. И каждый раз рвались под проливающимся брызгами солнцем связанные одной цепочкой желания.

Потерялась. Не могу найти себя. Не могу найти его. Больше никого не существует. Только солнце. Вино делает меня чуть реальнее. Но хуже и неестественней. Похоже на то, как цветок, поставленный в вазу, делает реальнее прозрачную воду, объемнее и выпуклей.
Вода рождается снова благодаря цветку.
Все будет в точности так, как захотело солнце, спрятанное в кармане. Они встречались вновь, чтобы расстаться.

Перелетная птица

Sun, 05 Feb 2006 19:45:59 GMT

В тот день было особенно много чаек. От мгновенно меняющейся погоды немного кружилась голова, и неизвестной природы беспокойство вставляло незаметные, но ощутимые шипы в сердце. Железного цвета морская пластина меняла очертания и приобретала вид коррозийной и дрожащей поверхности. Первые, чуть заметные пузырьки превращались в ватные шарики, которые плавно ложились по всей длине натянутого синего морского полотна. Ватные кусочки разглаживались, вплетались в кружево вновь возникающих пузырьков.

Зыбь облаков и перья волн, все сливалось воедино, я плохо различал, где небо, а где море, настолько они были похожи.
Красота морской природы, тысячи чаек, летающих так низко, что их можно схватить за крыло. Боишься, что они заденут крылом твои тайные желания и невысказанные мысли. Ты сторонишься их, они тебя. Ничего не предвещало шторма, разве что низко летающие чайки, не страшившиеся ничего, созданные для шторма и бури.
Они кружились стаями, не опасаясь брызг волн, набегающих от поднявшегося свежего ветра. Небо немного хмурилось, но все еще отчетливо были видны контуры мелом нарисованных на нем облаков. Вокруг никого, я был один
Волны вздувались и пенились, стремительно наращивая темп.
Зародышевые волны спешили пробиться вперед, не дожидаясь пока пройдут первые, новички теснили и толкали стариков, волны накладывались одна на другую, чтобы затем рассыпаться у берега или удариться о скалу. Волны образовывали пузыри, вздымались с сокрушающей силой, налетая на скалы и рассыпаясь тысячью серебряных нитей. Я стоял на пирсе, пытаясь встретиться глазами с гордой птицей, и узнать в них знакомое лукавое выражение чуть хитрых глаз.

Одна их них села почти совсем близко от меня. Не пугливая и дерзкая, она не видела во мне врага. С некоторым даже любопытством поглядывая на меня, она казалось, чего-то ждала. А может, я ошибался.
Именно в этот миг я и вспомнил свою Чайку.

Ее звали Чайка. Так она называла себя. Вероятно, где-то там, в ее другой жизни, у нее было другое имя, но мне она никогда не говорила его, да я и сам не пытался его узнать.

По количеству ассоциаций, которые она вызывала, вкусовых ощущений, которые появлялись, изощренности запахов, которые витали в воздухе, всякий раз, когда она проходила, палитре красок, которые могли бы понадобиться, пожелай бы художник запечатлеть ее образ, - она могла бы сравниться разве что со сладким гулом восточного базара.

Гуляешь по изогнутым тихим улочкам, и не знаешь, что тебя ждет, поверни ты на главную торговую улицу города. Смотришь в звездный купол уличного базара, и, кажется, что наступила ночь. На самом деле это продырявленные отверстия в крыше напоминают звездное небо.
Так же было и с ней. Я никогда не мог наперед знать, что она придумает в следующий миг своего существования. Она была настоящей перелетной птицей. Из всех времен года, любила весну и осень, самые переломное время в жизни каждой птицы. Именно тогда ее жизнь менялась и приобретала смысл.
Я боялся оставить ее одну. Мне казалось, я ее должен всегда иметь при себе. Спрятать ее во внутренний карман брюк или пальто, аккуратно уложить в портфель. Открывая его при этом лишь иногда, для того чтобы удостовериться, что она там, в тепле и что ее никто не обидит. Никто. Даже она сама. Чтобы с ней ничего не случилось. Чтобы пенящиеся в ее воображении образы не сделали ей больно своей новизной и свежестью.

Но так никогда не получалось. Она исчезала из квартиры, еще до того как я просыпался. Ее не было. Со мной ее не было. Был только запах и цвет. Запах всегда разный и почти никогда не повторяющийся в своем многообразии. Не знаю, смогу ли описать его.

Иногда душный, немного тесный, как будто наполненный до предела ее присутствием, но веющий теплотой и уютом не моего дома. Украденный уют, ненадолго дарованный мне. Я собирал эти запахи в маленькую коробочку, которую она мне подарила. Всякий раз, когда ее долго не было, я вынимал коробочку из своего портфеля, приоткрывал ее, прежде убедившись в том, что свет погашен, двери закрыты, окна зашторены и я один.

Иногда мои руки долго сохраняли пряные запахи восточных специй. Словно зачерпнул горсть и проспал всю ночь, крепко сжимая порошок.

Воздух цепенел от хаоса запахов. До нужной густоты смешанные запахи неподвижно застывали в воздухе, не разбавляясь. Терпкий, шершавый запах разбавили в приторно-сладком сиропе для получения нежнейшего миндального аромата, который накрывал меня стеклянным колпаком.
Ее тело порой источало аромат душистый, колючий и резкий, а иногда шелковистый и ускользающий. Пряный запах, в котором сливались мускус желания и воздушность сладострастия. Ночью она надевала на меня из невидимых цветов и запахов венок, состав которого я тщетно пытался уловить наутро.
То были и полевые цветы, и дерево сандал, и орехи, и вино, и фрукты и приправы.

Я стал ненавидеть ночь, мне казалось, во сне я теряю драгоценные минуты, которые могу провести с ней.

Точно так же когда ешь печенье, припорошенное сладкой пудрой, и боишься дышать, чтобы не рассыпать драгоценные сахарные гранулы, так же я боялся спугнуть то счастье, которое ощущал всем своим существом. Я переживал беспечные своей лучистостью дни моей юности. То были дни моего взросления. Я учился жить. И научился любить. Мне казалось, что научился.

Я все это уже чувствовал во сне. В том именно сне, на который мне было так жалко тратить время. Мы смеялись и плакали, постоянно менялись, оставаясь такими же как были, наивными и верящими.
Представьте себе картину: осторожно слизывать еле различимый тонкий слой пудры, задержав дыхание, чтобы она не попала в нос или в глаза. Не получилось, я чихаю, мы смеемся. Печенье. Мое любимое. Надгрызть твердую оболочку, подождать, пока она растает во рту. И приняться за прослойку из нежнейшего легкого крема. С ней было всегда так, я никогда не мог насытиться. На губах всегда оставался вкус миндального печенья.

На столе были разбросаны. Зернышки граната. Темно-красные грани ягод проглядывали сквозь тонкий слой сахарной пудры, подмокшей по краям и пропитавшейся их кровью.
То были капли моей крови. Которая польется потом, когда я пойму, что она никогда не вернется.

Я смутно догадывался, что у нее где-то, откуда она приходила, есть, наверное, другая жизнь. Я понимал что, таких, как я, обездоленных, потерявших надежду и веру, у нее, наверное, было множество. И всем она дарила то, что каждому было нужно. Палитру красок, запахов, цветов, ощущений.
Как мне хотелось иногда проснуться на следующий день и перестать быть самим собою, сохраняя надежду оставить в нетронутом виде мою любовь к ней и ее саму. Это было равносильно самоубийству, амнезии.
Дальше продолжать жизнь не таким, как раньше. Переступить порог сна, захлебываясь в нем. Блаженство иллюзий.
Но так не бывает, я знаю
Иногда я думал о самоубийстве. Я не мог представить себе жизнь после нее. После того как она уйдет и больше не появится в моей квартире и моей жизни.
Потом, по прошествии многих лет я научился жить без нее, словно в зазеркалье ее жизни. Где-то она, безусловно, существовала, и мне было приятно от этой мысли.
Она просто ушла однажды, чтобы не вернуться никогда. Закрыла дверь за собой, как закрывают глаза умершему, мягко так, проводя рукой, начиная движение со лба, ладонью немного надавливая, чтобы спуститься вниз, захватив при этом глаза.

Я жду каждую весну, как ждут невозможного,- снега летом или летней грозы зимой. Мне больше ничего не остается, как смотреть на чаек, силясь увидеть знакомый отсвет очей.
Но бывает так, что я долго не могу уснуть, вспоминая резкий крик чаек в предрассветной дымке. Тогда я начинаю думать о ней, моей любимой чайке с ее белокурыми волосами, развевающимися на ветру. Я выбираю время и еду на юг, к морю. В надежде увидеть ее, вдыхая и слизывая с губ влажную соль моря. Зная, что обязательно в одной из чаек увижу ее. Мою чайку.

Праздное

Wed, 25 Jan 2006 09:30:08 GMT

В такую погоду очутиться бы где-нибудь в маленьком городке в Голландии.
А может где-то в горах, в Италии.
В зависимости от времени суток завтракать или может быть обедать. В стареньком кафе с большими окнами. Или в уютном ресторанчике с домашней итальянской кухней.

Недавно проснуться. Зайти в ближайшее кафе. Сесть за первый приглянувшийся столик, желательно рядом с панорамным окном во всю стену. Хорошо если никого нет, кроме заспанного, но улыбчивого официанта. Немного туманно, поэтому не четко различаешь временные интервалы. Никуда не торопиться. Наслаждаться минутами долгожданного покоя. Заказать горячий каппучино, в увесистой белой чашке, с выведенными корицей узорами на облаке взбитого в упругую пену молока. Пушистые рукава плотного шерстяного свитера опустив на руки, сидеть будто в муфте и греться. Обхватить руками чашку, начинать потихоньку согреваться, предвкушая приятный, ничем не омраченный день, приближающий тебя еще на одну ступеньку к вечности. Лучше в горах, да. Оттуда вечность поближе.

Или может быть обедать. Найти маленький полузаброшенный домик, переделанный в постоялый двор или гостиницу. Шале, зимнее бунгало…
Несмотря на непритязательное внутреннее убранство, чувствуешь чью то заботливую руку, бережно следящую за чистотой и порядком в доме. Чувствуешь себя как дома. Лучше чем дома. Всегда там лучше, где нас не ждут. Там надежды больше. Почти физически ощущаешь, как кто-то невероятно добрый следит за тобой, сердечно подкладывая тебе лучшие кусочки, пряча все лишнее и показывая только то, что ты хочешь увидеть.

Потирая руки, раскрасневшиеся на морозе, после очередной победы над горной вершиной, заходишь внутрь. Закажешь что-нибудь обжигающее, нежно щекочущее все внутри. Может, суп с морепродуктами, от которого идет вкуснейший, окутывающий тебя пар. Суп такой сытный, что после него обязательно будет клонить в сон. Наливаешь себе вина, непременно домашнего, из старинного высокого кувшина для вина. По комнате неторопливо ходят итальянские матроны, смотрят немного сурово, но все же ласково.

Смотреть, как горы обнимаются с облаками. Нежная, мягкая, пуховая пелерина облаков плавно ложится на вершины, смешиваясь со снегом. Хочется думать, что махровым покрывалом снега так же можно укрыться от холода. Так хорошо, что прощаешь снегу его холодную сущность. Хочется кувыркаться в нем, как в стоге сена..
Сидишь, припорошенный оттаявшими в тепле воспоминаниями.
Как же хочется, чтобы тебя приласкали, позаботились о тебе, уложили бы спать и укрыли теплым одеялом. Глаза сами собой закрываются, придумывая новый сюжет приятного убаюкивающего сна.
На второе заказать, пожалуй, что-нибудь легкое, чтобы не спугнуть приятную истому, растекающуюся по телу. Выпить еще немного вина. Хорошо бы иметь номер тут же, на этом постоялом дворе. Чтобы пройти немного и броситься на кровать. Заснуть. Сразу. Крепко и надолго.

Нельзя

Tue, 24 Jan 2006 14:56:17 GMT

Просто не думала, что будет так больно. Нечем дышать. Обручем стальным сковало. Так холодно, что хочется пробить прорубь во льду собственного сердца. Кажется, что только так согреешься. Кровавая река вместо ледяной корки. Взять топор и четкими отрывистыми движениями подсекать заледеневшую кожу, будто по нотам играть стаккато.

Кажется, что ты превратился в лед. Весь в лед. И нет места теплу. Оно навсегда отказалось от меня. Сказать ничего не могу. Руки давно исколоты и изранены. Только бы не думать. Теперь я понимаю, почему расставшись, все стремятся побыстрее избавиться от вещей, принадлежащих предмету прошедшей страсти и былой любви. Чтобы не так больно было. Чтобы не так безвозвратно пусто. Чтобы не так кололо. У меня никогда не было ему принадлежавших вещей. Он все всегда уносил с собой. Поэтому нечего выбросить. Выбрасываю себя. Рву себя на куски и сочащиеся лимфой лохмотья тела выкидываю. Или лучше сжечь. Себя сжечь. Так будет больней и ощутимей. Может быстрее пройдет. Но не могу сжечь то, что обледенело. Это противоречит всем правилам физики. Надо сначала оттаять, а потом уже и сжигать можно. Но как оттаять? Ведь ничего теплого не осталось. Все во льду. Похожа на каток. И любой отголосок из реальности отдается пронзительной болью лезвия конька на сердце.

Почему и зачем? Сижу и не могу сдержать рыдания. Липкие слезы не согревают. Льются и тотчас же замерзают, осколками падают, больно взрезая лицо.
Слеза, появившись в уголке глаза, послушно спускается вниз, постепенно превращаясь в ледяную сосульку.

Только почему же Я ни о чем думать больше не могу? Он ушел, не укрыв меня даже взглядом своим как раньше. Я осталась. А я все жду, что погладит меня словом, приласкает голосом. По-прежнему дождь, ветер, снег, град и все остальные климатические проявления напоминают мне о нем. Но его нет. Его даже далеко-далеко мне уже не найти. Неужели я должна стать циничной, очерстветь душой, чтобы все это не чувствовать? Страшная мысль. Чтобы повзрослеть я должна стать непроницаемой как полиэтиленовый пакет и стойкой как антипригарное покрытие. Не хочу.

Он опять мне снился. Ночью. Проснулась от своих же собственных слез, мешающих спать. Мокрое, противное и жалкое зрелище. С ним всегда было непонятно, наяву все происходит или во сне. Теперь я боюсь засыпать, не хочу пускать его в свой сон. Мерзкий след остаточных проявлений жалости к себе. Его не существует. Меня не существует.
Импрессионизм чувств и ощущений. Сон не дает мне забыться. Просыпаюсь с теми же мыслями, с которыми засыпала. Время остановилось. И даже перемена снов и яви перестала быть заметна. Живу во сне и сплю наяву.

Палитра боли и страданий.
Срубил крылья ломом для колки льда. Подошел и срубил. Они к тому времени уже заледенели, достаточно хорошо. И звук был звонкий и громкий. Я сама видела, как он их срубал. С холодной ухмылкой и без сожаления. Ему, вероятно, казалось при этом, что они давно уже не живые. Лед. Лом. Боль. Лезвия. Жаль, что больше крови нет. Все замерзло.
А крылья все чувствовали. Вернее человек, этими крыльями обладающий. Обладавший.
Теперь все закончилось.

Леденец

Wed, 04 Jan 2006 14:11:20 GMT

Я шел по улице, удивительным образом напоминающей леденец. Такой же скользкий, играющий под фонарными столбами разными цветами. Крыльями стрекозы переливаясь под разноцветными прожекторами. Идти было сложно, как по ледяной горке, но я шел медленно, силясь представить себе леденец, возвращающий меня в детство. Туда, где было так безвозвратно слепо хорошо. Мне ничего не надо было, только чтобы мама обняла меня. Руками как плюшевым пледом приласкала. Не папа, нет. Я его вообще не помню.

Но мама, которая руками, словно пуховым мягким, нежнейшим одеялом укрывала меня, надеясь, что все в жизни будет просто и легко. Как обнимает мама, никто в жизни потом не обнимет. Такого одеяла не было и нет. Я никогда его не увижу. И пахла она так, как пахнет небо, звезды и дождь. Неуловимый, еле ощущаемый запах счастья и безмятежности. Также неповторимо пахнет ребенок в первые годы жизни. Потом, этот свойственный только этому маленькому человечку запах, постепенно исчезает, давая место другим, взрослым запахам. И только мама помнит этот запах. Как в детстве. Ты ничего не знаешь, все вновь, и не всегда приятно, а иногда и больно, но всегда есть мама. Мама, которая не плачет по ночам, в ожидании …. Мама , которая не пьет. Мама, которая одна на всю жизнь. Мама, которая не забудет. Мама, которая тебя любит. Мама, которая справедлива. Мама, которую я бы любил. Мама, которой никогда не было. У меня.

Леденец, такой как давали в детстве, на палочке, в форме петушка, уточки, львенка. Чаще всего попадались петушки, но если повезет, можно было найти и других зверей.
Помню, как заворожено смотрел я на эти леденцы на палочке. Как хотелось мне ощутить их вкус.
Когда мы всей семьей ходили на ярмарку, в лунапарк, или еще куда-нибудь, где было большое скопление людей, там их всегда продавали. Стояли такие важные, полные тетушки, обязательно в белых фартуках, перед ними лоточки, а в них видимо невидимо зверюшек, машинок…. Красное, синее, оранжевое, всеми цветами радуги красовались мои вожделенные леденцы.
А снег всегда потом напоминал мне сладкую вату. Я ее конечно меньше любил, чем леденцы, но все равно. Особенно приятно было зарываться носом в мягкий пух, сладким ароматом щекочущий нос. Чихаешь, глаза смеются, чуть только возьмешь на язык, она тает. Злишься, что не можешь ощутить вкус, берешь еще, еще, рвешь руками. Кусок побольше. Потом очень хочется пить. Ах да, мороженое. Хотя, если мне позволено было съесть леденец и вату, то вряд ли я разрешали мороженого. Говорили, что так у меня будет болеть живот. Может в следующий раз. Хотя если честно, то больше всего в жизни я люблю леденец и вату.

Таким я всегда представлял себе детство. Детство, не повторяющееся никогда, похожее на светлый безоблачный день, на мягкий снег, на теплый дождь, на все приятное что есть в жизни. И там обязательно есть мама.
У меня этого не было. Не было настоящего детства, не было мамы, и уж конечно не было никаких леденцов и ярмарки. Не то, что я никогда не пробовал леденца, просто у меня не было семьи. И мы никогда не ходили вместе на ярмарку. Но все это я видел своими глазами. У других. Закрывая глаза, я всегда представлял себя на месте красивого мальчика, идущего за руку с мамой. Гладко причесанные мальчики и похожие на маленьких принцесс девочки не торопясь прогуливаются, взявшись за руки. Чуть только завидев лоточки, рассыпаются кто куда, начинают просить леденцы, вату, сладости. И конечно мама все это им покупает, разрешает съесть иногда и по два. Ведь сегодня праздник. Все они точь-в-точь были как хрустальные или фарфоровые статуэтки. Их у меня тоже конечно не было. Такие красивые фигурки я видел в некоторых витринах магазинов. В морозные вечера.
Порой мне везло с продавщицами, которые угощали меня тайком, леденцами, конфетами, ватой. А однажды, я видел, как хрустальная статуэтка в виде гладко причесанного мальчика выронила яркую конфету. В снег. Он его даже раскрыть не успел. Мальчик в слезах убежал. Увидев его слезы, мама обязательно купит ему еще один.
Леденец лежал на снегу в прозрачной обертке и сиял. Казалось еще немного, и он своим светом прожжет землю. Я подбежал и схватил его с земли.
Теперь, когда я вырос, я иногда вспоминаю эти блаженные минуты детских мечтаний и грез.

Я из всех времен года больше всего люблю зиму. И кажется понятно почему. Стоит начаться зиме, как у меня наступает счастье. Хочется, как раньше зарыться носом в снег, представляя, что это ярмарочная сладкая вата, и облизать асфальт, думая, что это петушок на палочке.

Конфета

Sat, 17 Dec 2005 21:05:20 GMT

Она похожа на конфету в розовой обертке, внутри дурманящий, вязкий, еще долго потом остающийся на губах аромат сладости и чувственности, а снаружи манящий тебя цвет тайного. Хочется надкусить кусочек, подержать его во рту, не разжевывая, покатать его языком туда-сюда, пока по всему телу не пробежит легкий холодок в предвкушении блаженства. Проглатывать же надо медленно и осторожно, чуть подталкивая языком, чтобы не спугнуть приближение пьянящей томности во всем теле. Остальное же, завернув в шуршащую, цвета нежного рассвета обертку, спрятать, растянув наслаждение на
долгие минуты, часы, а может и дни.
Или так. Распотрошить обертку, доводящую до безумия, до исступленного желания. Чуть задев верхний тончайший слой глазури, впиться в нее зубами, ощущая страх и свободу сбежавшего из клетки зверя.

Да я забыл уточнить, конфета может быть, как шоколадной, так и леденцовой.
Даже, пожалуй, что леденец, сладкий, во рту прохладный, а в руках липкий. С шоколадной по-другому, хочется именно погрузиться зубами в защищающий слой, разорвав начинку на части. А леденец надо перекатывать во рту, наслаждаясь сочным вкусом. С леденцом подход особый нужен, держать его во рту надо аккуратнее, медленнее и вдумчивее. Разгорячившись, можно и разгрызть, при этом, все равно сохраняя осторожность. В-общем не разгуляешься, зубы-то не каменные, можно и повредить.
Но удовольствие от этого не меньше. Можно так, леденцы для сдержанных, а шоколад для страстных.

Запах прочно въедается в одежду, пропитывает кожу, дыхание. Еще недавно неповторимый запах, свойственный только конфете, остро впивается в нос, щекочет, нежно проводя по нервным окончаниям, всюду преследуя и ни на миг не оставляя тебя. Причудливые образы рождаются при мысли о том, что вот уже скоро ночь, ты опять один, но запах не позволит тебе сомкнуть глаз ни на минуту, и, очертив затейливые полоски, заставит рассматривать потолок всю ночь напролет.

Белое...

Wed, 14 Dec 2005 14:57:29 GMT

Раздался отрывистый резкий звук, похожий на сильный хлопок, потом еще один, и вдруг все стихло. «Вот это уже, пожалуй, было лишним»,- подумал человек в белом халате и в безнадежно белых перчатках. Стрелять в себя он не собирался. Чего он хотел?
Стрельнуть в воздух, отвести душу, расслабиться? Чего он боялся?
Не отпуская рукоять пистолета, он выдвинул верхний ящик стола, спрятал его туда и запер на ключ. История вроде бы закончена.
Осталось выкрикнуть «Занавес!» заснувшим работникам сцены.
Звучат аплодисменты, крики «браво!»
Цветы, много цветов.
Под рукоплескания визжащей от восторга толпы, окрыленные, актеры покидают сцену и растворяются за вожделенными кулисами. Или так.
Надо быть готовым ко всему.
Последняя реплика произнесена, но для зала она прошла, по-видимому, незаметной. Напряженно повисла пауза. Кто-то сдерживается от проклятий, жена отчитывает мужа за непродуманную трату денег, отовсюду слышится гневный шепот, шиканье. Актеры, неловко поклонившись, пристыженные, спешат юркнуть в гримерную.
И в том и в другом случае, осталось отпустить актеров, потушить свет и закрыть это шумное заведение.

Дым был повсюду: в огромном белоснежном кабинете, в коридорах, в уборных, в ноздрях, в ушах, в горле. Дым пропитал воздух, плавными волнами ложился на кожу, волосы, одежду, стелился по земле, кружил над головами. Он заглядывал в каждую дверь столь величественно, что выгнать его не представлялось возможным. Пережившая дождь бумага отказывалась гореть, ее вновь и вновь пихали в печку, зажигали, раздували. Сначала она вся съёживалась, скрючивалась, потом пыталась увернуться от назойливых огненных щупалец, и вдруг, словно осознав своё положение, смиренно, один за другим, подставляла все листы, исписанные разными почерками одного и того же человека. «Эти записи незамысловато повторяют судьбу их бывшей хозяйки»,- подумал человек в белом халате и такого же цвета перчатках. Если бы не его обещание, не было бы ни дыма, ни всего этого самодельного пожара. Но таковы сила долга, тайна исповеди и профессиональный долг, так сказать. Он не мог её предать, ведь она была его лучшее творение. Страсти, кипевшие в этом игрушечном, им самим созданном мире, одолевали его. Но что это? Может ли творение пережить создателя? Нет, просто он не мог сохранить эти записи.

Едкое облако хорошо знакомого по её рассказам ощущения начало сгущаться над ним. Горло сжалось в маленький комочек, который тут же захотелось отбить, как хрупкий теннисный шарик. Хотелось кричать, нет, бежать. Ноги не слушались, всё уплывало. Море искушало то чуть заметными барашками, то колючими брызгами, бьющими по лицу.

Но было весело и страшно….

Тебе страшно? Не бойся, вернее, пережди, это пройдёт. Ты же знаешь, просто нужно сесть, прижав голову к ногам, обхватить руками колени и ждать. Скоро пройдёт. Может всё-таки пойти к нему? Его белый халат и того же цвета перчатки, резиновым теплом ласкающие твоё трепещущее от ужаса тело, всегда придавали если не сил, то уверенности что всё будет хорошо. Нет, не могу. Он уже в прошлый раз грозился положить меня в палату этого снежного цвета. Там я уже не смогу удержать этот страх, он обрушится на меня и раздавит. А тот, в халате и перчатках, даже не заметит. Нет, этого я определённо не вынесу. Лучше уж здесь.
Хочу почувствовать боль от вскрытой вены или просто царапины. Теплая кровь медленно вытекает струйкой или наоборот, клокочет, извиваясь и булькая. Но тот, в перчатках, всё спрятал в прошлый раз. Хотя если поискать… Не могу - холодно и страшно. Ветер, срывает обрывки листьев. Как бы мне хотелось оказаться на их месте, улететь вместе с ними. А главное, больше не бояться. Страх накрывает меня то своим липким, противно-тёплым домашним халатом, то пробирающим ночным ветром, преследует меня вкрадчивыми голосами на улице. Болит голова, не могу сосредоточиться. Вчера мне сказали, таких даже и лечить нечего, всё равно не поможет. Теперь я сижу и всё время боюсь. Сзади постоянно слышатся какие-то шаги. Тихо-тихо, будто кто-то гладит котенка против шерсти. За мной должны прийти. Я им не открою, а что толку? Ожидание в десять раз ужаснее, чем развязка. Может, всё самой и развязать? Нет, я же говорю, что тот всё с собой унёс. Бритвы, ножи и даже вилки. Оставил мне пластмассовые. Не жизнь, а пластмассовый завод. Сама виновата. Надо было сразу к нему идти. Нет, бежать, не останавливаясь до белого халата и того же цвета перчаток. А что, если это конец? И я никогда не избавлюсь от страха. А что если страх теперь будет постоянно жить во мне. И поразит все мои внутренние органы, этот вирус, ужас, оторопь, жуть. Опять началось. Пары страха, волна за волной окатывают меня. Мне немного холодно, но стоит пошевелиться уже нестерпимо жарко. Хочется кричать, но не могу. В горле вата. Меня душат, душат. Постойте, я же одна в квартире! Хочется пить, кричать, звать на помощь. Меня тошнит. А в горле какое-то вязкое вещество, комья ваты, обволакивающей всё жизненное пространство. Я уже не могу говорить, вместо этого выплёвывается какой-то странной плотности жидкость. Это, наверное, он, материализовавшийся страх. Волокнисто-масляное месиво изрыгается не равномерно, а какими-то толчками. Я больше не могу, я задохнусь. Приди же, белый человек в халате и перчатках! Спаси меня от меня!
Нет, и на этот раз, наверное, придется выжить самой.
Но завтра всё же схожу к нему. Или подождать пока симптомы снова не вернутся? Вот опять. Стоило мне на миг отвлечься, и снова страшно. Я плотно закрываю шторы, хотя за окном и так глухая ночь. Надо завтра идти к этому, в белом. Он ещё что-то говорил про какие-то записи, всё в подробностях, в мельчайших деталях о моём состоянии. Якобы, что так он сможет мысленно присутствовать при припадках и помочь мне. Так он мне сказал. Но как показать ему весь этот бред? Что он там разберёт? Надо ему позвонить. А если завтра опять та же история? Страх опять повесит замок на все мои желания, и, забившись в угол, я буду кричать, умолять, но никто не услышит? Он-то, конечно, знает, что я не смогу даже закричать. А если всё это не со мной, а что если я уже давно там, в лапах этого снежного в перчатках? Нет, я отчётливо вижу контуры моей квартиры. Тихо, какой-то шорох! Вот опять, я же говорила! Делается всё громче, как будто кто-то увеличил громкость. О, боже, тысячи маленьких обтянутых кожей молоточков прыгают по вискам. Точно такие же молоточки я видела в растерзанном рояле, когда его настраивали. Вот и я, наверное, сейчас похожа на выпотрошенный рояль, от которого отказался самый опытный настройщик.
Или так. Из вазы, свежие, только с куста, изящным изгибом склоняются розы. Аромат пряно-сладкого леденца против воли застыл на губах, предвещая скорую смерть прекрасным бутонам. Руки трясутся, они не слушают меня. Хочется завязать их в узелок и спрятать. Не могу дотянуться до моих записей, все пропало…
Старый рояль начал выводить дребезжащие рулады, похожие на звонок. Неужели кто-то позвонил? А как же тот, в белом халате и перчатках? Неужели это конец и я его больше не увижу? Я подожду. Надо просто подождать.

Он водил пальцами по её душе, то надавливая, то расслабляя, заставляя при каждом их прикосновении вздрагивать и извиваться. Его руки сводили с ума. Опутывали паутиной, звали, отталкивали. Без них она чувствовала себя брошенной и жалкой, с ними вновь верила в жизнь. В жизнь? Нет, она просто не знала, как жить без него. Слова ее были его словами, мимика, жесты были отражениями его движений. Она хотела бы жить его жизнью, стать частью его, кружиться вокруг него бабочкой, проливаться на него летним ливнем, приходить с осенними заморозками, солнечным лучом будить с утра, и лунным светом убаюкивать ночью.
Но он все не шел.
Он так давно перестал приходить ко мне, я уже почти забыла, как он выглядит.
Помню только, что одет он был в белое. Пронзительно белый цвет, словно ластиком проходящий по всей поверхности и стирающий все на свом пути. И еще этот ни с чем не сравнимый голос, такой же убаюкивающий и отталкивающий, как и его белый халат.
Иней, снег, соль, мука, сахар, стиральный и зубной порошки, кокаин, все это напоминало мне о нем…
Я искала, тщетно искала что-нибудь, напоминающее о нем…
Теперь все закончилось, те таблетки, наконец, напомнили мне о нем… в последний раз.

Он знал, что она в точности выполнит его желания, она заставит своё тело слушаться его. И на этот раз в распахнутых мутно-дождливых глазах читалось так хорошо знакомое ему выражение покорности и смирения.
Он нахмурился. Что это? Она плакала! Этого не может быть! Неужели была надежда, неужели он заблуждался?
Губы пересохли, отчаянно хотелось курить. Руки чуть дрожали, и было сложно вынуть сигарету из пачки. Одеревенелые пальцы пытались отвернуть бумажный козырёк, зубы уцепились за сигарету и жадно вытянули. Смешанное чувство досады и раздражения впивалось в мозг как осиное жало. Он отмахивался рукой, закрывал глаза, выполнял различные акробатические этюды, пытаясь скрыться от него. Но боль становилась все назойливее и горячее. Было ещё одно чувство, мешающее ему дышать. Он боялся открыть глаза и впустить его в себя. Впервые в жизни он боялся. Это было бы ново и забавно, если бы не конец, который, он знал, поджидал всякого, кто боялся.
Ну, хватит. Надо взять себя в руки и действовать. Осталось разобраться с мелкими рутинными делами, имуществом покойной. Наконец, самое главное - записи, долгожданный предмет вожделения и причина всего происшедшего.
Осмотревшись в незнакомом помещении, он направился к комнате, из которой неряшливо выглядывали разбросанные листы. Он властно протянул руку, чтобы собрать их, и они покорно легли в его пальцы.
Развернув листы, он принялся за чтение… Смысл написанного отдался болезненным шумом в голове, все пружинки памяти напряглись. Не успев опомниться, он вновь оказался в том странном заведении, где …

Штукатурка местами потрескалась, лохмотьями свисала вниз. Временами казалось, они обязательно попадут, не целясь, в ваше угощение. Казалось, даже не целясь, они обязательно попадут вам в тарелку с супом.
С потолка взирало некое приспособление, по всей видимости, заменяющее лампу. Сев на стул, вы негласно становились участником всеобщего заговора, эпицентром волнующей массы событий, по меньшей мере поверенным главы тайного собрания. От вас требовались лишь терпение, кротость и не слишком большое честолюбие. Разбросанные по полу окурки, размытые пятна от пива на столах, запах жареной картошки и всюду снующие люди с подносами напомнили мне о голоде, стилетом проводящем по животу.
«Теперь к делу», - подумал я и, придвинув к себе меню, начал листать его в поисках вдохновения.
Еда оказалась довольно сносной, если не считать того, что вокруг постоянно кружились какие-то бестелесные тени, исподлобья следящие за мной.
Не помню, как закончился вечер. Но я почему-то очутился в другом, совсем незнакомом мне месте. Было раннее утро, часов пять. Нестерпимо хотелось пить и спать. Я заказал себе апельсиновый сок и сел неподалеку от бара. Вдруг взгляд мой привлекла занимательная картина. З угловым столиком сидела прехорошенькая девушка и что-то записывала в блокнот. Я решился подойти к ней и заговорить. В голове туманно, контуры происходящего не совсем четки, слегка раскачиваются. Я направился к ее столику. «Не разрешите ли к вам присоединиться?»,- спросил я, не вполне уверенный в корректности вопроса.
«Пожалуйста», - с легкостью согласилась она, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд. Она, по-видимому, была в состоянии, схожем с моим, только полегче. Я предложил ей выпить молочный коктейль. Опять согласие. Так мы просидели очень долго, коктейль за коктейлем, одна чашка чая сменялась другой, а там дело дошло и до кофе. Мне было чертовски приятно вот так сидеть с ней, болтать ни о чем, потихоньку трезвея. Время тащилось медленно, как старый лохматый пес, тщетно бредущий в поисках пристанища. Мне не хотелось уходить, и я спросил ее, не торопится ли она. Впрочем, это было лишним. Ей нравилось разговаривать со мной, словно раскачиваться на качелях. Сначала медленно, осторожно, привыкая. И вдруг стремительно разогнавшись, взлетать вверх. Нам было хорошо вместе, мы ничего не знали друг о друге, но это ничуть не мешало. Нам обоим будто хотелось смыть с себя весь наш прошлый опыт общения, обнажая все то истинно ценное, что кроется под маской обыденной жизни. Это были уже не мы, а наши сцепившиеся истерзанные души.
У девушки было явное душевное расстройство, какой-то странной формы синдром. Ей нравилось мучить себя, заламывать руки, резать. Будто ждала боли, как жаждут поцелуя, нечто находящееся вне ее, но проходящее сквозь и рвущее ее наизнанку.
Вскоре мы вышли из того кафе и решили немного пройтись. Солнце уже взошло, пыльно-дождевые мостовые, играющие с лучами солнца, слепо и недоверчиво встречали нас. После дождя мостовые встречали нас играющей на солнце мокрой пылью. Проведенные вместе несколько часов, казалось, сделали нас другими. Я смутно понимал, что эти минуты, возможно, лучшие в моей жизни, больше никогда не повторятся. Щемящее чувство опустошенности готово было раздавить меня. На меня давило щемящее чувство опустошенности. Но, сделав над собой усилие, я попрощался и ушел под ее насмешливым взглядом. Тогда я еще не знал, что нам предстоит встретиться вновь.
Что-то произошло в тот день. Точно сказать не могу, но с тех пор я не мог жить как раньше, что-то поменялось, зияющей дырой на меня смотрела прежде вполне удовлетворявшая меня жизнь. Я часто думал о ней, о девушке со странным синдромом...

В голове что-то переключилось, одна картинка сменилась другой. И вот.

Снег ложится как пыль, въедается в кожу, оставляя влажные, чуть заметные следы. В больнице прием пациентов. Возле одного кабинета люди в белых халатах. Странно сознавать, что за этими пустяшными дверьми живет настоящее безумие.
Я узнал ее в одной из пациенток. Ее, мою предрассветную знакомую, подарившую мне истинные мгновения счастья. Правда, теперь она называлась почему-то другим именем. Синдром стал отчетливее. Она, казалось, не узнавала меня. Я назначил ей лечение, наказал оставаться дома и вести по возможности дневник. Я нарочно хотел заставить ее выплеснуть болезнь на бумагу, довериться мне, отдаться с остервенением раненой самки. Мне ничего не было нужно от нее. Просто я хотел, чтобы она слушалась меня, как пациентка своего доктора. Забавно, ведь теперь она и была моей пациенткой. Наверное, я мстил ей за те утренние минуты, когда она ушла вот так, не оглядываясь и не пожелав остаться со мной. Мне было, в общем-то, все равно, но обида рыла скрытые ходы в моем подсознании. Жестокостью я не отличался. Здоровый цинизм давным-давно заменил все остальные чувства. Но к ней у меня было особенное отношение.
«Надо рассуждать здраво», - сказал я себе, - она смертница, прирожденная самоубийца со стажем, все признаки тяжелого душевного расстройства налицо. Я не уверен, что надо пытаться вернуть ее в реальную действительность, не совпадающую с ее представлениями о мире. Какой смысл возвращать ее в разрушительную реальность? Если она еще жива, то только из-за особого сценария развития болезни. Она ждет Того Единственного, кто укажет ей наконец истинный путь, позволит уйти в тайный мир невесомости и одиночества.
Это я.

Еще один щелчок, слышна перемотка камеры, и вот я уже у нее дома.

Я действительно бывал у нее. Заставлял ее воображение играть, исполняя роль несуществующего друга, то выводя ее за руку на темную улицу, то гуляя с ней в лесу, то блуждая с ней по переулкам.

Все, на что ни упадет ее взгляд, преломится и отразится под определенным кривым углом. Законы оптики и правильной перспективы сместятся. Каждый повторный взгляд на один и тот же предмет породит измененный, отталкивающий образ.
И в тот, последний раз, она ошибочно приняла желаемое за действительное. Опять. А я ошибся.

А я буду сидеть и ждать своего выхода на сцену.

Обнаружил он себя в той самой незнакомой комнате с прижатой к коленям головой. Как он мог заснуть здесь? И было ли это сном? Эти странные полусны, слишком выпукло передающие реальность… Он до сих пор почти физически ощущал, как они роятся в его мозгу. Что это было? Выдумка, бред, плод его фантазий или реальная жизнь? Виски болели, хотелось поскорее уйти. Сколько прошло времени, он не помнил. Скомкав листы, при виде которых его охватила дрожь, не оглядываясь, он поспешил к выходу.

Шел дождь. Капли величиной с орешек, отбивали чечетку по водосточной крыше. Небо, отяжелевшее от свинцовых туч, метало мокрые стрелы, спастись от которых можно было, лишь спрятавшись под навес.
Шагающий по лужам человек, одетый в белое, казалось, не обращал на дождь ни малейшего внимания. Он нес в руках несколько исписанных листов. У него в руках была пачка исписанных листов. Чернила смывались, бумага морщилась, сам он промок до нитки, но продолжал идти. Он думал только об одном, как бы поскорее избавиться от этих записей. Они жгли ему руки, кололи пальцы, от них щипало в глазах и стучало сердце. Просто бросить их в ближайшую канаву он не мог. Чувствовал, что и оттуда они будут преследовать его. Он дрожал от прикосновения каждого листа, каждая написанная буква отдавалась щелчком затвора пистолета. Каждое слово оставило отпечаток на его теле. Он уже дышал ее воздухом, и становилось нестерпимо душно.

Непонятно было одно. Почему она? Предыдущие его пациентки не оставляли после себя ничего кроме жидкого ощущения жалости. Все проходило по плану: болезнь, записи, лечение. Она же всколыхнула в нем странные, почти преступные чувства. Он привык относиться к своим «музам» играючи. Растаявшим снегом они уплывали из его памяти. Она же ворвалась в его сознание безжалостным ливнем, опустошающим ураганом. Она была другая. Она хотела жить и бороться. А он не заметил и погубил ее. Что-то переменилось в направлении ветра, в движении машин, в цвете и запахе воздуха.

Он дошел до больницы, открыл дверь своего кабинета, разжег камин, бросил в его жадную пасть записи и …, - нет, что-то упущено, - выдвинул верхний ящик стола, достал пистолет и …

мой первый день в ЖЖ

Fri, 28 Oct 2005 09:34:03 GMT

Привет всем, salut a tous, hi there !!!!!!

Поздравьте меня, наконец-то я решила пополнить ряды Livejournal !!!)))